Рассказывают, что однажды вечером Дун Мин Хуэй, вопреки обыкновению, заснул. Однако, не представляется возможным проверить, так ли это было, ибо на следующее утро он уже не мог понять, то ли спал на самом деле, то ли ему просто снилось, что он спит.

Пока не забыл. Сегодня ночью снился какой-то стих, из которого осталась одна строчка (вроде бы, рифмовалась с "нами", хотя, возможно, и со "снами"):

И миллоны детей -- с нашими именами

Hey Dude

Hey dude,

You know I’m gonna sound rude,

But I gonna say it

Before it’s too late.

Don’t say a word,

Cause I gotta be heard,

Gotta be understood.

People are born
And then they are dead,

We have our nightly mourn.
We eat our daily bread.

Consumption as a consummation:

Ample ration begets constipation.

It is not in your guts. It is all in your head

No time to think,
No time to blink,
No time to pause, no time to rest, no time to fast.

Hurry up, have you breakfast fast.
You know the feast

Will only last

Until the moment your inner beast,

With its nest in your chest,

Has its dinner, lest

Its day is lost.

Any day can be last.

There’s no future, no past –

Present at best.

Now have your afternoon tea,

Well, bon appétit!

And then, after supper,

Дурак

Ты подходишь к зеркалу. В нём тотчас умножаются сущности.

Машешь бритвами, как многорукий Шива, но в ударах недостаточно точности.

Шея, подобно мифической гидре, выпускает всё новые вены,

И ты уносишь с собою щетину и хлопья несмытой пены.

Отражений не видно: они остаются в вечности.

И ты выходишь за дверь, а там – люди и слякоть.

Мякоть тел обтекает, хотя то и дело встречается локоть.

А ты плывёшь, бросив вёсла, оставив лишь парус глаз,

Ловишь ветер, ложишься на правый галс,

И, наверно, от соли и влаги хочется плакать.

Трамвай проплывает жестяною рыбой, объевшейся солнцем.

Ты – внутри: на стекле чертишь буквы озябшим пальцем.

Пассажиры шумят, и ты тихонько отходишь в сторонку.

Но не всякий снаряд попадёт и однажды в свою воронку,

И ты робко выходишь, не успев и заметить, что ехал зайцем.

Роешься по карманам. Гладиолусы, всё-таки, редкость зимой.

Прячешь горло от ветра, сутулишься. Может, вернуться домой?

Она подходит, снимает зубами перчатку с горячей руки,

Смеясь, оттирает засохшие белые пятна с колючей щеки.

Отмечает: зарос, неумыт. Дышит пáром: Ах, дурачок ты мой.

Волков бояться -- по вольчи выть,
С волками жить, в лес не ходить.
Мы ли не выли? Не мы ли ходили?
Между "быть или не быть"
Выбираем "или"

Поле одуванчиков

После одуванчиков

Поросло овсом, осотом

Просом, рисом, да редким лесом

И снова боль, и пепел пуль,

А справа пыль, а слева ноль

Ни имени, ни отчества

Ни отечества, ни человечества

Дни и ночи одиночества

Шли – не спешили, жили – не тужили

Шили на пяльцах, вязали на спицах,

Старожилы сторожили молодых жильцов

Закаляли сталь, закалали златых тельцов

Пушок на рыльце, петушок на крыльце
Кольцо́ на пальце, пальтецо на тéльце

У дельца порошок, у лица электрошок

И так без конца, дружок

Прятали шило в мешке, иголку в стогу

Почивали на бегу, ночевали на берегу

Корчевали вязы, врачевали язвы

Спичи-речи на полдня, спички-речки у огня

Слова остры, кусты пусты

Огни-костры, руки-мосты

Под локтём листы, под горой – висты

Век окончен, новый начат

Всё равно всё переиначат

Пусть меня научат

Пусть вылечат

Пусть не плачут

Прилетали комарики,

Приносили кошмарики в тоненьком клювике

Хладны печки, да ладны девочки

Послушные, неподвижные

Бездушные жмурики

Потешные клирики-лирики

Истошные метафизики

Салочки-скакалочки

Жмурки-прятки, гулянки-колядки

Белочки на ёлочке, слоники на полочке

Ложечки, вилочки, салфеточки

Ножички, иголочки

Кишечные палочки

Ну, вот

И всё, деточки

Повезло, пронесло

Уже не болит, сейчас заживёт

Всё прошло

Всё впереди

Хорошо ли, плохо ли

Выходи,

Приехали

Приснилось, что в дверь помещения, где я был, стучали и говорили: "Преступление -- достаточное, но не необходимое условие для уголовного преследования"...

Однажды к Дун Мин Хуэю пришла целая группа учеников. Подойдя примерно на сорок шагов, они почтительно встали полукругом. Один из пришедших озвучил общую просьбу: «Учитель, все мы многому у тебя учимся, и некоторым удаётся достичь заметных успехов. Скажи, пожалуйста, может ли человек определить, достиг ли он уже мудрости, или нет?»

Дун Мин Хуэй уважительно поклонился каждому, и ответил: «Да, я придумал такой способ, и назвал его кольцом мудрости. Вот, попробуйте для начала закрыть глаза. Теперь вы, скорее всего, видите вспышки света на тёмном фоне. Если присмотритесь внимательнее, то увидите плывущие как бы волнами тонкие ребристые узоры серого, тёмно-синего и коричневого цветов – узоры, отражающиеся друг от друга как в водной глади или в лезвии меча».

«Все увидели?» – поинтересовался Дун Мин Хуэй. Ученики одновременно качнули головами. Тогда учитель продолжал: «Если напряжёте зрение ещё сильнее, то некоторые из вас смогут увидеть светлый – сначала едва различимый, потом ослепительно-ярко-жёлтый – слегка сплюснутый овал. Если не увидите сразу, попробуйте зажмуриться посильнее или слегка надавить пальцами на веки. Так вот, если вы увидите это кольцо однажды, то, возможно, со временем станете видеть каждый раз, как только закроете глаза. Вы убедитесь, что кольцо появляется независимо от того, какой формы были предметы, на которые вы смотрели до этого. Те же из вас, кто не видит кольца даже при полном старании, знайте: вы обрели свободу и мудрость».

Ученики продолжали стоять, закрыв глаза, и сосредоточенно созерцая причудливые узоры, а Дун Мин Хуэй стал пить чай – как ни в чем не бывало. Именно в этот момент он решил придумать общие для разных людей сны, но ещё не определился, зачем.

За день до своей смерти Лао Шу Чжи пришёл к Дун Мин Хуэю и сказал: «Учитель! Ты мало говоришь, но, если говоришь, то о мудрости. В сущности, мудрость есть знание Правды, противоположность которой – Ложь. Почему же ты почти ничего не говоришь нам о других великих противоположностях – Жизни и Смерти, о Добре и Зле?»

Дун Мин Хуэй отвечал так: «Во-первых, совершенно очевидно, что Жизнь и Правда есть Добро, а Смерть и Ложь есть зло.» Лао Шу Чжи благодарно закивал и в волнении перебил учителя: «Да-да, добром и злом люди называют совершенно конкретные вещи, из множества которых мы и получаем представление о добре и зле. Так?» Дун Мин Хуэй, ласково улыбаясь, продолжал: «Да, а кроме того, само то, что разные люди называют добром одни и те же вещи, говорит о том, что понятие это – не придуманное людьми, а полноценно существующее само по себе.»

«Во-вторых, жизнь и есть та единственная правда, которую мы можем ощутить всем своим существом; все остальные правды мы познаём либо через чувства, либо через собственный разум, либо от других людей. Может быть, это проще объяснить через ложь и смерть. Вот, смотри: слова «я мёртв» и «я лгу» одинаково бессмысленны. Что такое ложь? Это – всё, что угодно, только не правда. Сама по себе ложь – в отсутствие правды – невозможна. Если бы не было правды, как бы можно было понять, что ложь – это ложь? Или, по-другому: если бы была только ложь, то она-то и была бы правдой. Но это не так, ибо правдой является правда, а вовсе не ложь. При этом вполне возможно существование правды без лжи».

«Выходит, только правда и есть, а ложь – это в буквальном смысле обман, мираж. Единственная ложь, о которой можно говорить всерьёз – это мысль о том, что ложь возможна как явление,» – продолжал Дун Мин Хуэй. Тогда Лао Шу Чжи спросил: «Также и смерть, которая есть лишь прекращение жизни, правильно?»  Дун Мин Хуэй отвечал: «Правильно, но и это не всё. Заметь, что, поскольку Смерть – это Ложь, то и смерти, выходит, нет, как нет и зла.»

Британские учёные окончательно развенчали миф о так называемом "сотворении мира", установив, что наблюдаемая вселенная -- не более, чем античная подделка. Глава Бетлемского Королевского исследовательского центра Сэм Даррек (Sam Durrack) на пресс-конференции во вторник продемонстрировал, что в лабораторных условиях ему удалось в точности воспроизвести такие явления, как свет, аналогичный свету звёзд, деление клетки, распад атомного ядра, таяние льда и даже полное солнечное затмение. Кроме того, Даррек продемонстрировал научному сообществу слоновую кость, обработанную кислотой и природными красителями и не отличимую от ископаемых костей, приписываемых динозаврам, а также имитацию окаменелых дереьев, выточенную на токарном станке. "Если я смог всё это сделать за месяц при помощи одного ассистента и при общем бюджете в сорок тысяч фунтов, то уж тем более на это были способны древние жрецы, у которых в распоряжении были тысячи лет и неограниченнны трудовые ресурсы. Мой опыт позволяет с уверенностью утверждать, что мир не только не был сотворён богом, но и не самообразовался в результате так называемого "Большого Взрыва" или другого доисторического события". Таким образом, сама концепция "объективной реальности" оказывается относительно недавним изобретением, а мир, оказывается, гораздо моложе, чем было принято думать.

Наверняка каждый мало-мальски образованный человек хотя бы однажды задумывался над тем, что он может после смерти попасть в ад. Кто-то верит в такую возможность, кто-то нет. Кто-то боится, кто-то нет.

1. Отсюда вопрос. Если человек верит реальность ада и боится туда попасть, не более ли он расстроится, узнав, что попал туда один (то есть, совсем один -- из всего человечества?)

2. Отсюда опрос:

в отношении ада

в отношении рая

Человек занимает центральное место в пищевой цепочке между шпинатом и земляными червями

Опубликовано с мобильного портала m.livejournal.com

Летают ли птицы во сне?

Истории из жизни Дун Мин Хуэя, которые я тут публикую, в оригинале написаны на древнекитайском языке. То есть, тогда Китай ещё не назывался Китаем, потому что, как известно, само слово Китай обязано своим появлением ученику Дун Мин Хуэя, Лао Шу Чжи, который написал ныне утерянную поэму о Великой Срединной Империи. В этой поэме говорилось, что когда-то в империи будет построена большая стена, которой удивятся все народы. Лао Шу Чжи называл эту стену «великая стройка будущего», «китай», или, в современной транскрипции, «чи та йи», «ци да и». Современники, как это обычно бывает, не приняли нового слова-названия – кроме соседей с севера, которых, стена, скорее, интересовала с обратной стороны. Так слово «китай» попало в древнемонгольский и другие языки, включая русский (e.g. «Китай-город», город у стены)

Сам же древнекитайский язык, особенно письменность, заслуживает отдельного комментария. Дело в том, что в те времена не было даже иероглифов в их нынешнем смысле. То есть иероглифы были, но не универсальные, как сейчас, а уникальные. Каждый иероглиф употреблялся только единожды, отражая конкретный оттенок смысла в конкретном контексте, и более уже не повторялся. Соответственно, не было ни возможности, ни необходимости учить наизусть графемы и их комбинации. Такой подход требовал несоизмеримо большего участия читателя в сотворении текста, чем в современных языках – участия не меньшего, чем со стороны писателя. Со временем, однако, наиболее удачные из штрихов стали повторяться (цитироваться), что и привело, в конечном итоге, к иероглифической письменности в том виде, в котором она нам известна сегодня.

Многие, зная о мудрости Дун Мин Хуэя, пытались задавать ему каверзные вопросы --  в надежде, что тот растеряется. Однако, мудрец неизменно находил выход из самых затруднительных положений.

Так, однажды к нему пришёл некий разбойник. Хитро улыбаясь, он вытянул вперёд правую руку, увешанную перстнями и браслетами. Из большого кулака торчали перья и когти средних размеров сороки.  "Скажи мне, о величайший мудрец Поднебесной, какая птица у меня в руке -- живая или мёртвая? Угадаешь -- уйду с миром. Не угадаешь -- убью на месте и доложу императору о том, что ты обманщик и самозванец, не знающий простых вещей," -- с довольным прищуром спросил гость, стараясь рассчитать усилия так, чтобы не задушить птицу раньше времени, но, вместе с тем, чтобы мгновенно убить её, если мудрец скажет, что она живая.

Молниеносным движением Дун Мин Хуэй схватил со стены меч, отсёк у пришедшего кисть руки и освободил птицу. Затем, строго глядя в глаза разбойнику -- бледневшему и оседавшему на заботливо подстеленную мудрецом циновку -- ответил: "Живая, живая," и добавил: "Что ж, если хочешь, можешь отдать меня на императорский суд или вызвать на бой прямо здесь. Можешь уйти с миром, как и собирался -- всё же, я угадал. Но, если хочешь хоть чему-нибудь научиться в этой жизни, оставайся у меня на полгода, и я помогу тебе вернуть ладонь -- ты и не отличишь её от нетронутой."

Через несколько месяцев благодарный гость, ставший одним из самых старательных учеников Дун Мин Хуэя, переодетый в простые одежды, почтительно кланялся, прощаясь со своим учителем. Мудрец долго поил его отварами камней, песка и железа, пока на прежнем месте не выросла новая кисть. Однако, в назидание новому ученику и всем остальным, мудрец сделал так, чтобы новая кисть была левой вместо отрубленной правой.

Покинув гостеприимный дом Дун Мин Хуэя, благодарный ученик ушёл рассказать императору и всем, кого встречал по дороге о том, что с ним случилось. Узнав эту поучительную историю, император оставил человека с двумя левыми руками работать в зверинце -- ухаживать за шестью человекоголовыми птицами, которых путешественник Ю И выменял в Индии на самку императорского дракона. Так уж случилось, что именно птицы научили своего неудавшегося обидчика всему, чему его не успел научить Дун Мин Хуэй.

Однажды Лао Шу Чжи спросил Дун Мин Хуэя: «Учитель, что будет с нами после смерти? Последние дни я часто думаю об этом». Дун Мин Хуэй ответил вопросом: «Скажи, а как ты себе вообще представляешь последовательность жизни и смерти?»  Лао Шу Чжи рассказал: «Сначала человека нет, потом в какой-то момент он появляется, потом развивается (и одновременно угасает, тлеет), и, в конце концов, умирает.  Ну, а потом, можно верить или не верить в жизнь после смерти.»

«Хм, а так ли это?» – продолжал  спрашивать Дун Мин Хуэй, слегка нахмурившись – «А что, если настоящая жизнь, не ограниченная временем, начинается только после смерти? И тогда вся наша жизнь, на самом деле – всего лишь растянутый момент зарождения, а время – лишь способ придать этому мигу протяжённость, чтобы мы могли ощутить его? Разве ты сам не сомневался в реальности своего существования? А, может быть, причина таких сомнений – то, что нас нет ещё, мы только создаёмся, формируемся, и наше состояние сейчас – среднее между небытием до нас и полнотой бытия после смерти? То есть, не находимся ли мы сейчас именно в положении сотворения нас самих же – но не теперешних, а тех, кет мы станем после?»

Лао Шу Чжи слушал, не поднимая глаз на учителя. Потом он всё же спросил робким голосом: «Учитель, но ведь если то, что ты говоришь – правда, то разве это не означает, что и весь мир тоже ещё не сотворён?» Дун Мин Хуэй добродушно улыбнулся: «А разве ты не знаешь, что мир в полноте творения должен быть совершенным, ибо если кто-то столь велик, что может создать мир, то зачем ему создавать нечто несовершенное? А можешь ли ты сказать про то, что видишь, что оно хорошо вполне? Вполне возможно, что мир и был сотворён ранее, возможно даже, что он уже был таким же безупречным, каким станет потом, но то, что мы имеем сейчас – скорее всего, лишь шаг к построению чего-то другого, лучшего...» Мудрец замолчал, мечтательно закрыв глаза и медленно покачиваясь в такт сменам дня и ночи.

Лао Шу Чжи почтительно удалился. Мысль о смерти перестала волновать его. Собственно, до самой смерти и не беспокоила. А говорят, что и после.

Я видел

Я видел зло, я видел боль, я видел тьму,

Внутри и вне – по отношенью

К самому

Себе. Я

Видел отраженье

И тень небытия

В зеркальной пустоте,

И глубину в бездонной высоте.

Я замирал и ждал. В любом движеньи –

Время. Время – смерть, а жизнь – просвет

Между Ничто,

Что

Не вместить уму,

И тем вопросом «Почему?

Зачем?», которому я сам – ответ.

Я видел тьму.

Я жажду видеть свет.

Возвращаю по ошибке удалённое:

Открой глаза



Мир -- ни хорош, ни плох.
В нём есть только ты и Бог,
И Он к тебе в двери стучится.
Открой Ему, дай хлеба и вина,
И Он придет -- не сразу, понемногу.
Взойдёт с тобой на Крест, на Небеса,
И чашу за тобой допьёт до дна,
И более с тобой вовек не разлучится.
Ты в Нём и Он в тебе. И нет другого бога.
А Он стучит. Открой. Открой глаза.

И кто это и зачем так придумал, что при создании записи самая нижняя кнопка по центру -- "опубликовать", а при редактировании -- "удалить"?!

Миниатюры


Нет печальнее на свете повести,
Чем искусственные челюсти в ротовой полости


Слепой слепого в яму вёл,
Да сам в неё упал.
Одно отрадно -- хоть не сам копал.


Сдаётся мне, мой друг,
Что враг мой мне сдаётся...


Смотреть по сторонам
Лениво нам.
Идём-бредём, куда взбредёт.
Куда идём -- там и перёд.